?

Log in

No account? Create an account

Ноябрь, 28, 2017



И да, именно сразу весь цикл. Не могу я писать о какой-то определенной книге. Там они все хорошие. Разве что меньше понравилась первая книга его соавтора Джоди Линн Най «МИФОнебылицы». Она получилась сумбурной, но зато потом было вполне даже.

Этого автора я примечала не раз и не два. И только потом, когда на зимнем флешмобе Livelib мне его предложили снова, я поняла – пора.

По собственному признанию, Асприна первые шесть книг он написал на лету, но следующие четыре ему дались уже тяжелее. Из-за войны с налоговой инспекцией, он не писал несколько лет. Спустя восемь лет он написал завершающие книги цикла. И это первые двенадцать книг про корпорацию МИФ. Следующие уже пишет в соавторстве. А затем Джоди Линн Най начинает свою серию про МИФ.



Повествование почти во всех книгах ведется от лица Скива причем в первом лице, но некоторые книги написаны от лица братьев-мафиози. Впрочем, про приключения Скива в то время написаны другие книги, так что они заполняют вопрос «А чем он там занимался?».

Он живет в средневековом мире под названием Пент. На протяжении последующих книг выясняется (или даже уже в первой, не помню), что названия измерения дают и имена народам, живущим так. Так, Скив пентюх, Аааз – извр (но почти все называют его извращенцем, потому что он с Извра) и так далее. Демон в этих мирах – это демонстратор измерений. Сами существа в мирах самые разнообразные. В одной из книг, Скив путешествуя с Тандой накидывает на себя личины разных существ – это и улитки и гуманоидные создания.

Путешествие между измерениям осуществляется или с помощью И-Скакуна или сам маг делает это. Впрочем, как и почему – не объясняется. Ааз отказывается учить этому Скива, а остальные появляются буквально из воздуха. Магию здесь преподают в учебных заведениях – на том же Извре, но Скива учит Ааз, который остался по глупой шутке без своих способностей. Саму энергию для магии черпают из силовых линий, которые находятся над землей, но невидимы.

Что еще интересно в измерениях, так это то, что Ааз упоминает места и вещи из Земли. Судя по этому, можно предположить, что Земля существует тоже как отдельное измерение. Миры, кстати, весьма разные – есть и очень отсталые, есть высокоразвитые (Извр и еще одно измерение, где есть компьютеры). Внимательный читатель найдет много отсылок к реальному миру.

Герои – весьма разношерстная компания. В разных книгах – это и бесы, и саламандры, и драконы, и горгульи, и тролли. Но в самом МИФе – это собственное Скив, Ааз, брат и сестра с Троллии, братья-мафиози и Маша. У каждого свои особенности и яркий характер. Один Ааз чего стоит! Мне страшно подумать, каким он был, когда у него были способности. Потому что в книгах он умудряется выпутываться из таких ситуаций, что кошмар! А еще это довольно высокий чешуйчатый зеленый гуманоид, которому лучше не перечить.

МИФы – это смесь приключений и шуток. Книги не сильно большие, но читаются на раз-два.  Но, пожалуй, что не всем понравится – так это упоминание от лица Скива, что есть и другие книги серии. Но в сравнении с тем же Изумрудным городом, где каждую книгу пересказываются в начале события, это ничего.

А сами МИФы расшифровывается дословно «молодые искоренители фатальностей». 
Buy for 10 tokens
***
...


Это у нас сейчас зазвучит - музыка из-под первого снега ))
Последнее занятие, господа.
Зима на пороге, снег того гляди повалит-повалит, осенний практикум завершается, и завершается он под звуки му. Как и должно быть.


Ох, какая это интимная, какая сокровенная, больная  тема, эти звуки му в наших произведениях.
Потому что они, наши дети, наши произведения, они же все пропитаны музыкой, они родились в музыке, под музыку и они сами – музыка. Музыка, что звучит в душе…
И никто, кроме тебя, никто. Только ты один.
И вот что делать? Как этот бесконечно уникальный мир звуков волшебных, который ты слышишь, которым ты дышишь, который один только и может всё показать правильно – вот как эту твою Единственную Музыку в обыкновенные слова упаковать, чтобы не закопать, чтобы не придавить, чтобы не задохнулось, а чтобы рванулось и унесло за собой?

Лучше всего, конечно, пойти снять по своему произведению фильм, и всю эту нужную музыку туда упихнуть. И дело в шляпе.
А что, господа писатели, всё может быть вскоре на этой земле.
Вы вспомните, лет шесть назад мы и думать не думали, что можно пойти и своих книжечек наиздавать запросто. А сейчас пожалуйста – только ленивый своих книг под хорошенькими обложечками не имеет.
А почему и с фильмами так нельзя? ))
Ей-богу, что-нибудь придумают господа кинематографисты, что можно будет забрести в виртуальную киностудию и снять фильмец по своему сценарию )) И лет через десять только у ленивого не будет своего фильмеца ))
Ну ладно, это пока мечты, а нам надо дело делать и как-то выходить из положения.


На мой взгляд, передать адекватно в прозе необходимую музыкальную ткань чрезвычайно сложно.
Но у мастеров слова это получается.

Например, вот так это выходило у Чехова в «Ионыче»


Екатерина Ивановна села и обеими руками ударила по клавишам; и потом тотчас же опять ударила изо всей силы, и опять, и опять; плечи и грудь у нее содрогались, она упрямо ударяла все по одному месту, и казалось, что она не перестанет, пока не вобьет клавишей внутрь рояля. Гостиная наполнилась громом; гремело все: и пол, и потолок, и мебель… Екатерина Ивановна играла трудный пассаж, интересный именно своею трудностью, длинный и однообразный, и Старцев, слушая, рисовал себе, как с высокой горы сыплются камни, сыплются и все сыплются, и ему хотелось, чтобы они поскорее перестали сыпаться…

А вот так это выходило у Паустовского в "Старом поваре".

Внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков.
— Слушайте, — сказал незнакомец. — Слушайте и смотрите.
Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только сторожку, но и весь сад.
— Я вижу, сударь! — сказал старик и приподнялся на кровати. — Я вижу день, когда я встретился с Мартой и она от смущения разбила кувшин с молоком. Это было зимой, в горах. Небо стояло прозрачное, как синее стекло, и Марта смеялась.
Незнакомец играл, глядя в чёрное окно.
— А теперь, — спросил он, — вы видите что-нибудь? Неужели вы не видите, что ночь из чёрной сделалась синей, а потом голубой, и тёплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони. Вы видите: первый луч упал на каменную ограду, нагрел её, и от неё поднимается пар. Это, должно быть, высыхает мох, наполненный растаявшим снегом. А небо делается всё выше, всё синее, всё великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной.
— Я вижу всё это! — крикнул старик.

Два приведённых отрывков исчерпывающе характеризуют музыку от двух исполнителей: у Чехова – провинциальная девушка, вполне ординарная, но самонадеянно считающая себя талантливой, у Паустовского – великий Моцарт.

В обоих отрывках нигде впрямую не охарактеризована сама музыка, нигде не сказано, хорошо играет исполнитель или плохо. Вся характеристика дана метафорически, через образы, которые она пробуждает.
Музыку слышат герои рассказов и получают свои уникальные впечатления. А мы слушаем эту музыку их ушами.
В первом случае на нас летит камнепад. Никаких музыкальных ассоциаций – только стук камней – то есть, звукоряд однообразный и в общем-то несколько угрожающего свойства. Естественно, слушателю хочется, чтобы это поскорее кончилось.
Во втором случае исполнение рождает удивительные зрительные ассоциации. Незнакомец, приведённый с улицы, случайно оказавшийся музыкантом, буквально возвращает зрение слепому, умирающему старику – и старик видит лучшее, чтобы было в его жизни – сцену встречи с любимой.
И сам исполнитель увлекается, и, уносясь вслед за музыкой, рисует картины, рождённые его вдохновением.
Сами звуки в этом отрывке тоже не описаны, кроме как вначале дан похожий образ. Почти один и тот же: что-то сыплется, что-то ударяется и звучит, и это что-то каменно-твёрдое.
Смотрим:

1.      …с высокой горы сыплются камни, сыплются и все сыплются…

2.      …внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков

Ну, очень похоже, да? Но в первом случае удары твёрдого – разрушительны, во втором – вдохновляющи.
То есть, я этими примерами хочу сказать, что даже один и тот же простой образ, банально симметричный ударам клавишей, можно использовать совершенно противоположно, если внимательно заняться описанием.


В современной советской литературе я вспомнила музыку ещё у двух авторов-женщин: у Татьяны Дубровской в повести «Фальшивая нота» и у Виктории Токаревой – в разных местах. Оба автора, кстати, профессиональные музыканты.
Дубровскую, к сожалению, в сети не нашла. Бумажная повесть у меня где-то в журналах старых на чердаке, и как только я её найду, обязательно притащу для разбора.
Что касается Виктории Токаревой, её музыкальные фрагменты, коротенькие, как аккорды, рассыпаны по многим произведениям, и отлавливать их пришлось бы долго. Но один достаточно длинный фрагмент покажу – из повести «Ехал Грека…»
Описывается вокально-инструментальный ансамбль, в котором появился новый трубач – на место главного героя.

Обращаем внимание ещё и на то, как отличается авторский стиль от двух вышеприведённых отрывков (если помните, я приводила её стиль, как пример «мужского»)

Галя запела предпоследнюю песню Вячика. Она дошептала куплет и отошла в сторону.
В этом месте была моя очередь. Я обычно перехватывал Галин последний звук и как бы продолжал голос. Я импровизировал шестнадцать тактов, а потом заканчивал вверх по трезвучию.
Сегодня на моё место встал новенький, вскинул трубу к губам и пошёл в импровизацию.
Его труба была умнее его, и умнее меня, и всех, кто здесь сидел. Она знала что-то такое, чего не знает никто. Все перестали жевать и насторожились.
Я профессионал. Я все понимаю в музыке, но я не понимаю, как он это делал.
Я внимательно смотрел на него. Он стоял маленький и щуплый, будто школьник-отличник на олимпиаде. Опустил трубу. Но никому в голову не пришло, что это конец. И никто не заподозрил, что трубач забыл или споткнулся. Он думал. И это тоже была музыка.
Потом он поднёс трубу к губам. Вздохнул. Снова помолчал. Послушал себя. И когда не стало сил молчать, когда все напряглось внутри, он пошёл широко и мощно вверх по трезвучию. Его подхватил инструментальный ансамбль. И это уже не музыка была, а нежность, всепоглощающая нежность, смешанная с восторгом и благодарностью. Как после любви.
Галя снова подошла к микрофону, запела второй куплет. После импровизации все зазвучало по-другому, с иным смыслом. Все было вроде то же, но на следующем витке.
А трубач уже сидел, как бы непричастный, на моем месте, поставив трубу на колено, приподняв брови на лбу.

Токарева, как всегда, потрясающе компактна, почти аскетична, но при этом точна в своих описаниях, произведённых, словно выстрелом в цель.
Трубач - маленький и щуплый, будто школьник-отличник.
Он думал. И это тоже была музыка.


А как описана сама музыка? Нигде не сказано, какой она была, никаких ахов и мимишности, все описания чрезвычайно деловые.

Но всё вместе буквально схватывает и уносит за собой вверх:

Вскинул трубу и пошёл в импровизацию
Его труба знала что-то такое, чего не знал никто.
Опустил трубу, он думал, и это тоже была музыка.


Какие акцентуации в этом кусочке? Конечно, вы скажете, что главный - трубач. Ну да, он эту музыку создал. Но есть элемент такой же значимости - это впечатление, отражение музыки. Сколько здесь таких отражателей? Вы скажете - два: ГГ и зал. А кто важнее?
Конечно же, профессионал важнее. Он  же профи, он  может оценить. И он и оценил. А зал, он что, он и не слушает даже часто…
Хорошо, давайте смотреть.


Все перестали жевать и насторожились.
Но никому в голову не пришло, что это конец.
И никто не заподозрил, что трубач забыл или споткнулся.

Выделенное – это про зал.
Что такое зал в ресторане? Это те, кому меньше всего нужно о музыке, а больше – про покушать и отдохнуть. А музыка – как фон. Им вообще начхать на трубача. Теоретически для такой публики и стараться не стоит – можно просто пошептать в микрофон.
Но трубач делает свою работу так, как делает её простой гений. Он играет не для зала, он играет, как привык – для мира. Для Бога. И зал – который пришёл просто жевать – это чувствует. И он не может больше просто жевать. Потому что трубач уже поднял его своей гениальной трубой от тарелок, от земного, от пошлого и подлого – туда, где пищей является не то, что навалено в тарелках.
И все эти разные люди в зале в один миг оказались объединены – этим устремлением за музыкальном взлётом, туда, вверх, туда, чему пела труба. И чему нет названия из-за бедности и тщеты человеческих слов…
И облик трубача, внешнего обыкновенного, маленького и тщедушного, вдруг вырастает на фоне этой музыки в величественную фигуру чуть не ангела, спустившегося на грешную землю, чтобы напомнить людям, ради чего они появились на свет…
И ещё здесь один потрясающий штрих. Выхваченная скупыми мазками фигура трубача после окончания его соло.

А трубач уже сидел, как бы непричастный, на моем месте, поставив трубу на колено, приподняв брови на лбу.

Все уже вернулись с высоты. Началась опять обычная жизнь. Певица шепчет. Жал жуёт.
И только Музыкант всё ещё – там…



После такой музыки как-то даже и не хочется идти в свои произведения и смотреть, что там у нас звучит и где и по какому поводу.
Но надо, надо. Только мы уже не успеем. Предлагаю продолжать тему отдельным небольшим курсом - нам нужно наговориться на эту тему и нажаловаться друг другу на неё.
Принимаются ваши предложения, и спешу напомнить, что для этой насущной темы у нас имеется специальная отдельная рубрика, можно её активно эксплуатировать.


И всех - с наступающей творческой зимой.
И всем - вдохновения и прекрасной музыки в ленту, в жизнь, в судьбу и в произведения ))

Ваша Лариса Ритта ))
 
- Сегодня ты писал?
- Да.
- Значит, сегодня ты - писатель.


(с) Джулия Кэмерон, "Право писать"


header by Violet Kashi

Метки

Разработано LiveJournal.com